ФУТУРО-МОСКВА. II. И крепче нет преграды

Силюсь вспомнить тот день, когда вокруг него стала вырастать стеклянная стена. И не могу. Словно сошла пелена с глаз, когда я осознала, что могу его видеть, но не подойти, не дотронуться, не спросить о чем-то шепотом, так, чтобы услышал лишь он.

Первое время мне казалось, что эта стена существует в моем воображении, что стоит отвлечься, забыть об ощущении преграды, разделившей нас, и морок исчезнет. Но она становилась все ощутимее, все тверже, оформилась в многогранный «шар» и алмазные грани все чаще резали мои ладони, когда я пыталась разбить стекло.

Он ничего не замечал. Он просто жил и не замечал, что все меньше интересуется окружающим миром, мной, нашими общими делами. Он просто жил. Просто. И мне стало казаться, что он перестал жить, а ему – что он стал более свободным, независимым и взрослым. Он казался себе более взрослым, заковав себя в прозрачную и нарядную цыплячью скорлупу.

Мои попытки воззвать к его разуму и логике не принесли ничего. На любой довод, он находил уклончивый ответ, на любой аргумент – контраргумент. Привычная логика в общении с ним  стала обманчивым болотом, ловушкой, затягивающей в трясину. Я тонула, а он не подавал руки.

Выдержка изменила мне и я начала реагировать, как глупая перепуганная женщина. Но мои истерики и обвинения, шантаж и угрозы его не напугали, мои болезни не разжалобили его, мое отчаяние лишь утвердило его во мнимой правоте. Алмазная броня, сверкающая мелкими острыми гранями, насмешливо пускала в меня солнечные зайчики, которые оставляли на моей коже дымящиеся ранки.

Он красиво рассуждал о том, как именно я должна любить его. О любви безусловной и чистой, как слеза ангела. Мои слезы скатывались со сверкающей скорлупы, не оставляя на ней дорожек. И рассыпались ледяными осколками вокруг.

Он учил меня любви, не испытывая ее сам. Но нельзя научить тому, чего не знаешь в конкретный момент своей жизни. Он думал, что любовь, через которую он прошел когда-то давно, может говорить сейчас его устами, извергающими слова, которые должны были стать для меня истиной. Но то была несчастная любовь, она оставила в его сердце зияющую рану и рана кровоточила до сих пор. Разве мог он научить меня Любви сейчас? Может ли научить птенца летать птица, потерявшая крылья? Может ли научить птенца петь птица, потерявшая голос?

Он не мог ничему научить, но провозгласил себя учителем, знающим, что я должна чувствовать.

Силюсь вспомнить тот день, когда поняла, что стеклянная стена, вонзающая в меня когтистые блики отраженного солнца – вылита из его страха. Из страха потерять контроль над окружающим миром, надо мной, над собой. Он так боялся искренне любить и стать зависимым от меня, так боялся, что из глубин моей личности поднимется темная богиня, которая в одну прекрасную ночь разорвет его сердце, поглотит его и умоется на рассвете его слезами и кровью… Принеся его в жертву небесному светилу.

Мне так не хватало тепла, так хотелось заботиться о ком-то, но он не давал мне этого. Он ревностно оберегал себя от моих ласк. И так рассердился, когда я принесла в наш дом приблудившегося рыжего котенка. Он сказал, что если я не верну его в морозное снежное утро, он принесет в дом змею и устроит между ними турнир на выживание. Я с трудом договорилась с подругой,  чтобы она взяла пушистика к себе, и всерьез задумалась о душевном здоровье любимого. Любимого… Я уже начала его ненавидеть.

 

Что-то коснулось лица. Будто перышком провели. Мгновение, и ощущение пропало.

 

Рождающаяся ненависть заставляла мои руки дрожать по утрам, когда я варила ему кофе. Она добавляла хрипотцы в мой голос, когда я желала ему хорошего дня и дрожи в ногах, когда закрывала за ним дверь, провожая на работу. Она заставляла меня упиваться фильмами ужасов и фантазиями о том, как я возьму в руки топорик для разделки мяса и пробью его алмазную броню, несокрушимую броню, расколочу ее на миллионы зеркальных осколков, и в каждом он увидит себя настоящего. Себя жалкого. Себя самовлюбленного и напыщенного, словно индюк, который стремится доказать кому-то, что он орел. Себя трусливого и немощного. Немощного любить, доверять и радоваться. Неспособного забыть о прошлой боли, обратить ее в пепел и развеять по ветру. Лелеющего эту прошлую боль, причиненную не мной. Взращивающего эту боль, что пустила цепкие корни в его сердце. Позволяющего рвать свое сердце этой прошлой боли, боли, которая давно стала миражом. Разрешившего этой боли заполнить свое сердце гнилью и смрадом той муки, которую он не хотел отпустить.

А потом, я вдруг начала замечать, что его сверкающая броня растет внутрь. Приближаясь с каждым днем к нему самому. Она обволакивает его крохотными кристалликами и вот уже его ладони истекают тонкими кровавыми ручейками. И не имея возможности капать на пол, кровь собирается изнутри, размазывается по стеклу, красиво преломляется абстрактными узорами. И мне все хуже видно его за этой розовой вуалью. Его движения с каждым днем становятся все медленней, он начинает забываться и несколько раз повторять одно и то же, теряет вещи и находит их не там, где оставил, путает имена и даты. И эта розовость из веселого игривого девчоночьего цвета постепенно превращается в угрожающую, жуткую, темно красную пелену.

Как это смешно: многогранный шар, наполнившийся изнутри красно-бурой жидкостью и его бульканье, вместо привычного разговора, в котором множество логических ловушек, хитрых несуразностей, колких язвительных шуток... Мне стало интересно: как же он дышит там, в этом кровавом болоте? У него выросли жабры? Мой смех меня пугает, и я вдруг осознаю, что живу в кошмаре, рядом с утонувшим в собственной боли мужчине, которого я когда-то любила. Кровавый мираж поглотил его без остатка, не оставив мне ничего.

Мне просто нужно уйти. Выйти на свежий воздух, прогуляться по парку, полюбоваться рыбками в пруду, покормить играющих котят.

Полюбить другого.

Совсем просто. Также просто, как он причинял мне боль каждый день, также просто, как он меня предавал каждый день, также просто как он каждый день предавал себя.

 

*   *   *

Уже открытая дверь квартиры захлопнулась. Женщина, стоявшая за ней, так и не вышла. Она собралась и изготовилась к прыжку. Когтистые лапы, мощный торс, клыки, зеленые фосфорицирующие глаза мелькнули в зеркале.

Всю мощь сильного гибкого тела пантера вложила в этот прыжок.

Он не успел понять.

Только грохот и звон разбивающейся, рассыпающейся многогранной алмазной скорлупы, переставшей быть броней… Только плеск его собственной крови, щедро окропившей жилище. И его глаза, не верящие, удивленные, наполненные детским восторгом, который он так давно не испытывал. И свежих воздух, ворвавшийся, наконец, в его сдавленные легкие. И радостно заколотившееся сердце, вдруг ощутившее вкус любви и свободы. Давно позабытый, такой радостный и сладкий вкус.

Освобожденный, очнувшийся от болезненного, кровавого, душного дурмана, он охватил восхищенным взглядом все. И обстановку квартиры, и цветы на подоконнике, и стопки книг вдоль стены, и вид за окном, облака, листву, играющих во дворе детей. И даже рыбок в пруду и котят из далекого парка.

И ее.

Гневно фыркающую, царапающую пол огромными когтями, ищущую настороженным взглядом местечко, для того, чтобы свернуться огромным черным клубком, и мирно мурчать во сне.

Он опасливо подошел и позволил пантере обнюхать себя. Она смотрела на него непокорно, властно, и в то же время как-то беспомощно. Словно еще помнила то время, когда была обыкновенной любящей женщиной. Превратившей свою любовь в мощь, способную разбить любую преграду. Даже преграду, выросшую из боли, страха и тоски, которые не под силу перебороть живому человеку.

Она смотрела на него беспомощно, словно понимала, что обратив любовь в стихию, способную разрушать, даже ради свободы любимого, уже невозможно вернуться обратно, в себя. Словно понимала, что расплатой за его свободу от боли, страха и тоски станет ее несвобода.

Когда он захлопнул дверь, она стояла недвижно. Не шевелясь. Почти не дыша. Она могла бы простоять так вечность. Памятником самой себе.

Но вновь открылась дверь, и он прошел на кухню, положил на стол какой-то сверток, от которого вкусно пахло свежим мясом. Вскоре он поставил перед ней большой таз и наблюдал, как она, порыкивая от удовольствия, рвет мясо зубами, разбрызгивая по комнате кровь и роняя на пол мелкие куски. Кровь смешивалась с его собственной, вылившейся из скорлупы, и на полу вырисовывались узоры, а из них росли слабые зеленые росточки, набухавшие листиками, потом появились бутоны.

И вот вся квартира усеяна алыми цветами, качающимися на ветру, которого нет, и тихонько звенящими о чем-то по ночам, когда мужчина и его пантера спят в углу комнаты, крепко и нежно сплетясь в объятиях, гуляя вместе во снах.

В тех снах, где они по-настоящему могут быть вместе.  

 

Оставить комментарий

Комментарии: 0