ФУТУРО-МОСКВА І. Белый цветок

Они не знали тьмы, ее нежные, наивные, сиреневые глаза. Я просто сразу поняла, что они никогда не видели тьмы. Даже ночью. Даже тогда, когда их закрывали веки во сне. Перед ними всегда плясал этот солнечно-яростный, зовущий непонятно куда, чертов огонь!

Девчонка пялилась на меня  невыносимым умоляющим взглядом, закрывая тело парня, которого подстрелили мои рабы. Тот стонал, возил по земле ногами, земля под ним быстро становилась багровой, но он пытался оттолкнуть девчонку от себя. Шептал ей на ухо, что-то вроде «уходи» или «сваливай», один хрен, никакой разницы.

Я покачала головой и кивнула ей:

- Он прав, проваливай, ты мне не нужна.

Но она только сильнее прижалась к нему, зарывшись лицом в его в куртку. Так и подмывало пальнуть ей в затылок, а заодно и его добить. Я представила, как белые волосы взметнутся, и кровавый фонтан навсегда прекратит жизнь ее глупого мозга. Воображение, как всегда на этом не остановилось и услужливо дорисовало картинку: фонтан капель крови из ее  затылка, закручиваясь в спираль, поднимается ввысь, к небу и, прощально покачиваясь, дрейфует вдаль на фоне темных, с розовыми краями, облаков. Но рука почему-то даже не потянулась за стволом. Я все видела перед собой ее глаза, из которых сочилось одуряющее отчаяние вперемешку с надеждой на чудо.  

Ну-ну, чудес не бывает. Во всяком случае, рядом со мной.

Рядом со мной евродолы и игры, биржи и стволы, рабы и ребята с Окраин, смерть и кровь, разные интересные делишки и страх, страх, страх. Все что угодно, но только не чудеса.

Я подошла к ним, став ногой на его колено. Парень даже не дернулся, а девчонка обернулась, и я схватила ее за волосы, оттащив от потенциального трупа.

- Оглохла? Я сказала – сваливай. Или тебя вместе с ним затушить?

- Не надо убивать. Ведь это для него конец. Совсем. Понимаешь? – она вдруг как-то беспомощно улыбнулась и добавила, - тебе ведь не сложно, правда? Совсем не сложно оставить его в живых.

Сегодня была моя ночь. Я выиграла сорок тысяч евродолов на бирже и могла наиграться до отупения в «Рыжем таракане» на имитаторах.  Могла забыть об играх и пуститься во все тяжкие в заведении Топора, где каждый вечер электронный гонг вещал о начале боя без правил, в который мог вступить любой желающий. Обычно я могу рассчитывать на пару-тройку трупов, убить меньше двух за ночь у меня не получается. Могла отложить выигрыш на смену энергетика или спустить в магазинчике Игривой Бы, туда как раз завезли новые шмотки. Чего стоит комбик за пятнадцать штук – абсолютная эргоброня, накопление электричества по всей поверхности, стопроцентное отражение, хамелеон-функция, да еще перчатки с отравленными когтями бонусом.

И глядя в ее глаза, до того добрые, что  захотелось их пальцами выдавить, я ощутила, что мне лениво его тушить. И вправду, какая мне разница? Он сам загнется, а если  кто его и выходит, так я получила все что хотела. В конце концов, я достаточно крута для того, чтобы не доказывать всякий раз окраинным уродам, что меня надо бояться. А боссов из Центра не волнует, сколько людишек я отправила в крематорий сегодня или вчера. Им по интересу мои счета в Мегабанке, связи с окраинными дилерами, концы в Сенате и тарифы на услуги.  

- Легко. Права. Только ты со мной пойдешь. Я подумаю, не заспиртовать ли мне твои гляделки, - я толкнула ее к старшему рабу.

Тот заломил вскрикнувшей девчонке руки за спину и защелкнул магнитные наручники на запястьях. Она обернулась, чтобы бросить последний взгляд на полутруп и пробормотала:

- Спаси тебя небо.

 

Что-то коснулось правой ладони. Будто перышком провели. Ладонь дернулась и ощущение пропало.

 

Открыв дверь электронным ключом, я втолкнула ее внутрь и жестом велела рабам убираться. Свет, безрадостно осветив квартиру, вызвал у меня привычную мгновенную ярость. Но от пребывания в потемках портится зрение, поэтому приходится терпеть его.

- Что ты там про небо ляпнула, ангелочек? – язвительно пропела я, - «спаси тебя небо», думаешь, оно кого-то спасает? Небо давно закрылось на переучет, там никак не могут свести дебет с кредитом.

Я усмехнулась. Кажется, она меня не слушала. Она застыла возле стены, которая вся была увешана картинами. Конечно, еще не было в моей квартире гостя, который бы прошел мимо.

- А кто эти художники? – не обращая внимания на огромные синяки на руках, оставшиеся после «вежливого» обращения с ней старшего раба, девчонка шла вдоль стены, не отрывая взгляда от картин.

Их было сорок восемь. Разного размера, написаны в разной манере. Например, первая, большое полотно, масло. На нем изображался маленький ребенок, голый младенец – ползунок. Он сидел перед закрытой дверью и смотрел на нее. И вместе с этой закрытой дверью находился на высокой лестнице. Она шла из ниоткуда и заканчивалась где-то в лимонно-желтом небе, на фоне которого и сидел ребенок. Или та, которую я повесила два месяца назад, акварель. Книга, лежащая на столе, с вырванной страницей. Из ее обрывков сочится кровь, вперемешку с буквами…

Девчонка дольше всего стояла перед моей нелюбимой, вызывающей дискомфорт, а иногда даже тошноту. Сама не знаю, почему не избавилась от нее до сих пор. Еще не родившийся младенец, в утробе матери. Та, словно картинка из анатомического пособия, словно разрезана пополам. Младенец в ее матке плывет на спине по волнам внутриутробной жидкости. И беременная, в свою очередь, тоже плывет по волнам. Но только в море. Или даже в океане. Потому что берегов не видно и не понятно, что это. Я только знаю, что она плывет в очень соленой воде. Рано или поздно эта вода разъест ее и ее ребенка. Она не доплывет до берега. Никогда.

- Это мои картины. Сама писала, – в моем голосе ни капли гордости.

- Вы сами…? Но они такие разные… Словно их писали абсолютно разные люди.

- Что удивительного? Проживая свою жизнь, человек является новой личностью всякий раз, когда пробуждается от сна. Есть такая теория, не слышала?

Она смущенно качает головой и заворожено глядит на меня.

Однако, что я, буду оправдываться перед ней? И объяснять, что никто еще не ответил на мой вопрос о том, почему, просыпаясь, я способна изобразить свой сон в виде картины, хотя никогда не умела рисовать. Причем, эта моя способность существует ровно столько, сколько необходимо, чтобы завершить картину. И каждая новая картина получается у меня в манере, совершенно отличной от манеры предыдущей.

- Тебя как зовут? – девчонка вздрогнула. Кажется, она всерьез ожидала, что я захочу заспиртовать ее глаза.

- Сима.

- Меня – Арго.

- Как корабль?

- Какой еще корабль? Меня так папа с мамой назвали. Что, сомневаешься в том, что они у меня были? И правильно. Не было. Я прямо такая сразу на свет появилась, вылезла из могилы.

Смеюсь. В одиночестве.

- Тебе так важно напугать?

- А по-твоему я так пугаю? Еще не начинала, деточка.

 

Шорох и скрип. Откуда? Снова шорох.

 

- Я хочу, чтобы ты мне о себе рассказала, - говоря это, я переключаю каналы тивишника и просматриваю электронную почту в левом нижнем углу экрана.

Сима в недоумении.

- Что рассказала?

- Идиотский вопрос. Что значит – что? Все – разве не ясно?

- Но… Я…

- Не помнишь. Ничего кроме имени. У тебя пропала память. А очнулась ты на улице и даже не знаешь, как туда попала.

Я читаю в ее глазах, что все она прекрасно помнит, и нет у нее никакой амнезии. Хотя мне не понятно, как можно жить в нашем мире при полной памяти и носить в глазах такой свет. Свет, который не сжигает, а согревает. Невозможно. Нужно быть или полным идиотом, или потерявшим память, или…

Память царапнуло неприятное воспоминание. Что-то из моих снов, будь они прокляты. Что-то такое, отчего при пробуждении у меня глаза болят так, будто я час не отрываясь смотрела на солнце.

- А для чего эта пустая рама? – спросила девчонка, желая, видимо,  отвлечь меня от темы.

На стене среди картин висит пустая рама. Уже два года висит.

- На картинах – мои сны. Но мне давно снится один и тот же сон, который я забываю при пробуждении. Только глаза болят. Рама для него.

- Вы не убьете меня?

Наконец у нее хватило смелости спросить о том, что волнует на самом деле.

- А что, очень нужно?

Хлопает ресницами, явно не понимая юмора. Ничего, это говорит о серьезном ко мне отношении.

- Ннне… Не нужно. Но я не понимаю зачем… Зачем вы меня…

- Приволокла к себе?

Она кивает.

- Я умная. Понятливая. Привыкла видеть на пять ходов вперед и за час распутывать клубки чужих мозгов до самого дна. Но вот я встречаю тебя и ты мне не понятна. Меня терзает любопытство,  что такого особенного произошло в твоей жизни, что ты не стала одной из всех?

- А кто такие «все»? – Сима идет вдоль плазменной панели, к столу, на котором валяются разряженные пушки, проводит рукой по аквариуму со светящимися радиоактивными рыбками и останавливается возле стеклянной стены, через которую открывается вид на окраинные трущобы - голографию, скрывающую истинный пейзаж: вид на Москву с высоты птичьего полета.

- Хм. Хочешь знать? «Все» подразделяются на четыре категории: Боссы, Спецы, Воображалы и гниль. Интересно? – я сижу на  диване с черной обивкой, поглощающей свет, но все равно морщусь от дневной лампы. Может, ну ее, эту зоркость? Жить в полутьме и время от времени корректировать зрение у знакомых хирургов.  

Сима кивает и мне начинает казаться, что ее уши слегка оттопырились и повернулись в мою сторону. Хмыкаю и продолжаю:

- Боссы – это боссы. С этим все ясно. Те, кто на самом верху. Кто снимает сливки и посылает на смерть. Кто восседает, решает и принимает законы под себя. Спецы – это те, кто знают, как Боссам достичь своего и не сорваться. А также те, кто стремится стать Боссом, но не позволяет себе этого.

-  Почему?

-  Потому что умнее.

-  Мне не понятно… Спецы умнее Боссов, но они не наверху?

-  Конечно. Умный человек не в состоянии позволить себе так запросто брать от жизни все, что хочет. Он постоянно помнит о законах физики и морали, ему мешает совесть и осознание того, что после него – не потоп. Это не дает ему попасть на самый верх и вершить судьбу мира. Ее вершат подонки без тормозов.

-  И вас это устраивает? Вы так спокойно об этом говорите…

- Я не закончила. Слушай дальше и все поймешь. Воображалы, вот те, кому действительно можно позавидовать. Благодаря им, прогресс движется вперед, и мы до сих пор не уничтожили друг друга в короткой, но эффективной войне. Они придумывают и создают.

-  Что придумывают?

-  Да все. Все придумывают. Сюжеты игр, новые шоу, кино, гороскопы на завтра, статьи в интернет-журналах, новую технику, новые способы хирургии и технологии омоложения… Это те, до кого никогда не вырастут Спецы и кого так боятся Боссы. Боятся, но понимают, что без Воображал ничего не будет. Они создают все новые формы контроля за Воображалами, но все равно время от времени кто-нибудь из них доходит до того, что начинает воображать себя революционером, способным сломать систему. Тогда Боссы идут к таким, как я.

-  А кто это, такие как ты?

-  Гниль.

 

*  *  *

- Подожди, куда ты?

- Отстань, уйди. Мне надо к Топору.

- Зачем?

- Там бои. Надо пар спустить. Я неделю не была. Пора прикончить кого-нибудь.

- Ты не можешь без этого? Не можешь без убийств?! – ее голос взвивается к потолку и, отражаясь от стен, больно ударяет мне в уши.

Поморщившись, я  шиплю:

- Не делай больше так, ненавижу громкие звуки.

- Не надо туда идти, - спокойно, но твердо говорит девчонка, и становится у меня на пути. В позе такое упрямство, что кажется, будто у нее вот-вот вырастут ослиные уши.

Не знаю, почему я просто не отбрасываю ее в сторону. В голове набухает тяжелый ком, он просит выхода, но я все еще терплю, себе на удивление.

- Дура, если я не буду каждую неделю убивать по паре недородков, я буду убивать каждый день по десятку.

- Почему?! Зачем?! Зачем?! – она наступает на меня, снова повышая голос, который звенит в моем мозгу. В пальцах начинают покалывать иголочки. Лицо медленно немеет. Все – началось. Но почему-то я ощущаю, что могу убить кого угодно. Смести, стереть в порошок, вывернуть наизнанку, оторвать голову… Кому угодно, но только не ей. Она похожа… напоминает… не знаю…

- Уйди, - аккуратно, отодвигаю ее с пути, не обращая внимания на сопротивление. Она пытается ухватить меня за руку, но легкого толчка хватает для того, чтобы швырнуть ее  в кресло у двери.

Выскальзываю из квартиры, заперев ее.

У Топора весело.

Знойные девчата в отражающих свет юбчонках вертятся вокруг шестов под не слышную, но ощутимую резонансную музыку. Сердце выбивает её ритм.

Час назад я была приятно удивлена, узнав в третьем вышедшем на ринг идиоте, рискнувшем подзаработать на новый энергетик, медбрата из клиники, где не так давно я меняла протекторную подкожную прослойку. От его высокомерия не осталось и следа, когда я вогнала ему под ребра кусок выломанного мною ограждения.

Эта мелкая шпана, которая подвизается у ног светил «боевой» хирургии, обретает крайне высокое мнение о себе после первой же операции, во время которой им удалось сдержаться от рвоты. Если бы во время процедур я не находилась под наркозом, то меня вряд ли сдержал бы авторитет хирурга или его клиники, от того, чтобы загнать в глазницу такого мелкого хамла пару электронных скальпелей.

Сейчас я сижу в самом темном углу заведения и потягиваю черную жидкость. Она выглядит точно так же, как убойный коктейль-глюкодел «Черная дыра», но на самом деле это окрашенный апельсиновый сок. Необходимо поддерживать образ безбашенной стервы, маньячки и наркоманки. Так спокойнее. Глюков мне и так хватает, сыта ими по горло. Чего стоит этот, который я наблюдаю сейчас: вижу руки словно насквозь. Сосуды и артерии, кровь, бегущую по ним, чуть хуже – кости. Я же понимаю, что это невозможно. Но такая прозрачность чаще всего достает меня после боев. Отходняк.

Девчонка зависает у меня уже неделю, а я все не могу заставить себя малость придушить ее, чтобы вытрепать, наконец, правду. Кто она и какого черта засела в моей голове, не отпускает, словно ржавый гвоздь. От нее в моем мозгу расползается ржавчина, я стала хуже соображать и медленнее реагировать – это опасно. Но я подсела на нее словно на наркотик. И мне все чаще стало казаться, что я могу вспомнить тот сон. От которого болят глаза, словно я, не отрываясь, час смотрела на солнце…

 

*  *  *

-  Ты же не бездумная машина для убийств. Смотри – твои картины! Тебя мучают вопросы, они не дают тебе покоя, они прорываются в твое сознание из глубины! Почему ты не хочешь изменить свою жизнь?! Ты же мертва! Оживи!

-   Сим, посмотри на меня.

-  Ну, неужели ты никогда не любила?! Никогда не смотрела на звезды, на осенний листопад, на рыбок в пруду, на играющих котят?? Никогда не хотела создать семью и родить ребенка?!

-   Сима, открой глаза и посмотри на меня.

Она не слышит. Она ходит по комнате, резко жестикулируя, и выплевывает прозрачные, яростно-красные цветы из своего рта. Они плавно покачиваются в воздухе, испуская еле слышное змеиное шипение, и, в бесполезной попытке достать меня, вылетают в окно.

Я сижу в кресле, зарывшись в подушки, и уклоняюсь от ядовитых цветов. Сима ничего не замечает. Впрочем, ей нечего замечать. Это мои глюки. Как обычно.

Мне это надоедает, я встаю, обхожу очередное скопление цветов моего безумия, подхожу к ней вплотную и беру ее лицо в ладони. От неожиданности она вздрагивает и замолкает. В глазах сомнение. Не сверну ли я ей шею. Я тихонько дую ей в нос и почти шепотом объясняю:

-   Я любила. Два раза. Первый – когда мне было семнадцать. Второй – два года назад. Первый мужчина был женат и у него было двое детей. Он ушел от меня. Второй был банкиром. Его взорвали конкуренты, когда он пролетал над Тихим океаном в своем личном самолете. 

-   А что стало с первым? – она затаила дыхание.

-   Понятия не имею. Я с тех пор не интересовалась его судьбой.

Она выдохнула.

Ну да, дорогая. Ты ожидала получить иной ответ. Но только тебе я могу признаться, что не убила человека, который променял меня на какую-то там законную жену и двоих очаровательных детишек.

-   И что же? Ты решила, что будешь одна до конца?

-   Я не решала. Это единственное в моей жизни… Единственное, что я не контролирую.

Я зачем-то обернулась и посмотрела на самую мерзкую свою картину. Беременную женщину, которая никогда не доплывет до берега.

А когда я вновь развернулась к Симе, перед глазами взорвалась белая вспышка. Как только зрение стало возвращаться, я, словно в тумане, разглядела темную комнату и что-то светящееся на полу. Что-то вытянутое и небольшое, тянулось из каменных плит пола в черной комнате. И светилось.

-   Арго! Очнись, слышишь меня?

Меня похлопывают по щеке и обмахивают журналом. Надо же, лежу на полу. В своей квартире. В которой никогда не было каменного пола. Что за комнату я видела? Приподнимаюсь и трясу головой. Перед глазами летают темные мухи. Спасибо, что не жужжат. Пусть так и летают. Тихо-тихо.

-  Сделай мне кофе. Видишь, до чего ты меня довела? Я скоро развалюсь на части от твоих нравоучений. Пора тебя выгонять. Только не могу.

Мне стало смешно. Похоже, в моей жизни появилось еще кое-что, не поддающееся моему контролю.

Странно. Девчонка пытается ограничить мою свободу. А я ощущаю, что дышать стало легче. Будто я долго шла под водой на большой глубине, и в баллоне воздух был близок к концу. И я экономила каждый вдох. А сейчас, будто увидела, что поверхность уже близко. И вздохнула полной грудью – больше не надо экономить. Скоро я увижу небо.

 

*  *  *

Я всегда знала, что это произойдет. Рано или поздно какой-нибудь Босс решает, что исполнитель его грязной воли слишком много знает. И отдает приказ одной «гнили» уничтожить другую «гниль».

Они появились неслышно. Никакой возни с замками, ни одного приглушенного вскрика моей охраны, никаких писков сигнализации, которой нашпиговано мое жилище. Профессионалы.

Я не стала задаваться вопросом, кто заказчик. Это не имеет значения, когда в тебя летят пули.

Отбросив Симу за диван с бронированным каркасом, как раз для такого случая, я успела зацепить потайной рычажок электропулеметов, встроенных в мебель. Бронь нападающих была рассчитана на чуть меньший калибр снарядов. Куски тел разнесло по коридору, прибавив работы домашним механам.

И тогда из коридора выпрыгнул еще один. Именно тот, который должен остаться в живых и убить объект, пока тот расправляется с пушечным мясом. Восемь приманок и один охотник.

Я стою на линии его огня и в эту самую секунду, начав отпрыгивать, понимаю, что не успеваю.

Не знаю, когда Сима успела поднять чью-то пушку. Вероятно, оружие отбросило к ней, и она машинально его схватила.

Хотя нет, осознанно.

Потому что она вскакивает с пола, из-за дивана, целится в убийцу и кладет палец на курок.

Девочка, только не ты.

Ты не станешь гнилью. Не убьешь.  

Успеваю закрыть ее и, перехватив у нее пушку, стреляю сама. Наши выстрелы сливаются в один грохот. Охотник падает, из горла напором бьет кровь.

Не понимаю, почему вдруг стало темно и пол каменный. В моей квартире никогда не было каменного пола. Моя голова повернута так, что мне виден невозможный здесь каменный пол и что-то белое и светящееся…

Прорастает сквозь него.

Белый цветок. Он еще более невозможен…

Сима.

- Спаси тебя небо.

Слышу ее голос и шепчу:

- Так это ты мне снилась? Не могла вспомнить. Глаза болели…

Мне трудно говорить, но я хочу понять.

- Спасение в нас самих.

Ее голос и белый цветок, он светится и растет все выше.

И вокруг разливается белый свет, проникающий в меня. Свет, который не сжигает, а согревает. Я растворяюсь в нем, и уходит боль…

И теперь я знаю, что беременная женщина доплывет до берега. Там ее ждут.

 

Оставить комментарий

Комментарии: 0